Российская империя, которую мы потеряли: трагедия или праздник смерти Николая II?

Ночь (с 16 июля на 17 июля) — дата чудовищной трагедии для монархистов, националистов и религиозных фанатиков. Для нас же, вне зависимости от политических взглядов, это день смерти отвратительного тирана и убийцы. Этот слабый человек любил расстреливать рабочие демонстрации, сажать людей в тюрьмы за инакомыслие, а также убивать беззащитных животных. Его манеру «охотиться» называли бойней и мясорубкой

Советские историки потратили много усилий на то, чтобы доказать наличие в дореволюционной России достаточных предпосылок для социалистической революции. Они даже изобрели для этого особую стадию капитализма среднюю, с которой якобы легче всего переходить к социализму. При чем тезис о том, что экономика России в целом к 1914 г. была капиталистической, принимается обычно и в советской, и в постсоветской литературе как нечто, само собой разумеющееся. Даже программа Марксистской рабочей партии исходит из того, что «к 1917 г. в России уже вполне сложилось капиталистическое общество.». Посмотрим, что же именно вполне сложилось в России к 1917 г.

Накануне первой мировой войны около 3/4 населения Российской империи составляли крестьяне. Даже если исключить из их числа часть, занятую в несельскохозяйственных отраслях, то на долю сельского хозяйства приходилось 2/3 всего занятого населения (в странах Западной Европы того времени не более 1/3)

Характер отношений, господствовавших в русском сельском хозяйстве в начале XX в. на основе данных официальной «Статистики землевладения 1905 г.» (в Европейской России) был довольно точно описан В.И. Лениным.

«У 10 млн. крестьянских дворов 73 млн. десятин земли. У 28 тысяч благородных и чумазых лендлордов – 62 млн. десятин. Таков основной фон того поля, на котором развертывается крестьянская борьба за землю. На этом основном фоне неизбежна поразительная отсталость техники, заброшенное состояние земледелия, придавленность и забитость крестьянской массы, бесконечно разнообразные формы крепостнической, барщинной эксплуатации… Крупное капиталистическое земледелие стоит в чисто русских губерниях безусловно на заднем плане. Преобладает мелкая культура на крупных латифундиях: различные формы крепостнически-кабальной аренды, отработочного (барщинного) хозяйства, «зимней наемки», кабалы за потравы, кабалы за отрезки и т. д. без конца.»

Самое поразительное здесь то, что советские историки хорошо знали эти выводы В.И. Ленина, знали, что они основаны на исследовании огромного массива источников, но тем не менее в трудах некоторых советских историков даже отработочная система (когда задавленный малоземельем крестьянин, чтобы прокормить свою семью, брал у помещика землю и за пользование ею должен был своим инвентарем обрабатывать помещичьи поля), — по словам Ленина, видоизмененная барщина, — “приобрела вполне капиталистический характер”. А выводы о преобладании в сельском хозяйстве России начала ХХ в. феодальных отношений объявляли “рецидивом народнических взглядов”.

В 1913 г. из всей валовой продукции сельского хозяйства империи, оцениваемой в 13,8 млрд. руб., на товарную продукцию, включая внутридеревенский оборот, приходилось лишь около 4,5 млрд. руб. или 35%. То есть основная масса российского крестьянства не только эксплуатировалась еще феодальными или полуфеодальными способами, но и жила в условиях натурального или полунатурального хозяйства. Отсюда и крайне низкая производительность труда: несмотря на то, что в аграрном секторе было занято 2/3 населения, русское сельское и лесное хозяйства давали лишь немногим более 50% валового национального дохода, а в среднем на душу населения Россия производила в 1913 г. лишь 31,5 пуд. зерна (47% от уровня США — 67,2 пуд.) и 22 кг мяса (32% от уровня США — 68 кг.). По подсчетам Ветеринарного управления МВД России, среднее потребление мяса в 1912-1913 гг. составляло в Европейской части империи 11,47 кг на душу населения в год, в том числе в городах с населением более 50 тис. жителей – 68,63 кг в год, в малых городах и селах – 4,91 кг в год.

Господство натурального хозяйства и нищенский уровень потребления крестьянства обусловили и крайне узкий внутренний рынок для российской промышленности, ее отставание от Запада и зависимость от государственной казны. Царское правительство уже с 60-х гг. XIX в. вынуждено было заботиться о насаждении «сверху» отечественной промышленности параллельно с ростом ее «снизу», т.е. искусственно форсировать развитие отдельных отраслей, без которых не мог обойтись господствующий класс. Так, в основном за счет государственных займов и подрядов за 1861-1900 гг. было построено 51,6 тыс. км. железных дорог, по длине которых Россия вышла на второе после США место в мире. Протяженность железных дорог на 1000 кв. км при этом даже в Европейской России оставалась в 2,5 раза меньше, чем в США, и в 10 раз меньше, чем в Англии и Германии. Потребности железнодорожного строительства, долгосрочные казенные заказы и система усиленного протекционизма способствовали бурному развитию машиностроения, угольной и нефтяной промышленности, особенно в последнее десятилетие XIX в.

Однако, царское правительство поощряло промышленное развитие страны лишь постольку, поскольку этого требовали интересы поддержания дворянского землевладения (железные дороги, к примеру, облегчали вывоз хлеба на экспорт, а доходы от хлебного экспорта, несмотря на полуголодное существование крестьянства, помогали поддерживать прежнее положение дворянских имений) и военно-технические нужды самого самодержавия. Таким образом, само развитие капиталистической промышленности царизм пытался использовать для поддержания как раз тех институтов, которые и составляли главные препятствия для утверждения в России капиталистических отношений. Естественно в таких условиях провозглашенный С.Ю. Витте (который во многих отношениях сыграл для России ту же роль, что и Ж.-Б. Кольбер для Франции) курс на индустриализацию страны был обречен на провал.

Структура российского общества оставалась в начале XX в. по сути феодальной. Все население империи делилось на юридически обособленные сословия: крестьян, мещан, купцов, дворян, духовенства и т.д. Каждое из них жило по своим особенным законам. Систематическое изложение правовых норм, касающихся исключительно крестьянства, выдержало, к примеру, перед войной два издания. Примечателен вывод, к которому пришел его составитель:

«… и после освобождения крестьян крестьянин остался прикрепленным к земле. Он прикреплен к земле, которую он согласен бросить, так как она его не кормит, она ему в тягость. Он должен, чтобы освободиться еще уплатить выкуп, очевидно определенный гораздо выше ее доходности, если и общество не хочет принять ее даром.»

Лишь переход в купеческое сословие освобождал от обязательной для крестьян и мещан приписки к какому-либо сельскому или городскому «обществу» (со всеми вытекающими из нее административными и фискальными ограничениями).

Но приписка – далеко не единственное различие между привилегированными и непривилегированными сословиями. Наиболее остро сословное неравенство ощущалось в системе налогообложения: с каждой десятины земли, по подсчетам тогдашних экономистов, крестьянин платил налогов в 3 раза (а с учетом выкупных платежей — в 40 раз) больше, чем государство взимало с десятины земли помещика.

Иная система налогообложения была просто невозможна в стране, где до февраля 1917 г. «государственная власть была в руках одного класса, именно: крепостнически-дворянского, помещичьего, возглавляемого Николаем Романовым». Известный русский публицист Н.А. Рубакин на основе «Списка гражданских чинов 1903 г.» рассчитал, что в среднем на каждого чиновника 2-го и 3-го классов приходилось по 4387 десятин наследственной земли и 840 десятин приобретенной, таким образом, «правящая бюрократия не что иное как земельная аристократия -факт, вскрывающий истинный классовый характер российского чиновничества».

Потребности помещиков в денежных средствах удовлетворял созданный в 1885 г. Дворянский банк, выдавший долгосрочные ссуды под залог помещичьей земли и очень низкий процент (первоначально 5% годовых, а затем снижены до 3,5%). Общая сумма выданных банком ссуд достигла к 1910 г. 1260 млн. руб. Для облегчения продажи помещичьих земель крестьянской верхушке в 1882 г. был создан Крестьянский банк. Получив в 1897 г. право самостоятельно скупать помещичьи земли, этот банк регулярно повышал на них цены и только за 1907 — 1914 гг. выплатил помещикам за проданную землю 1042 млн. руб. Общая же сумма гарантированных правительством займов Дворянского и Крестьянского поземельных банков достигла к 1 января 1915 г. 2353 млн. руб.

Огромные непроизводительные траты значительной части внутренних накоплений дворянством и самодержавием обусловили и привлечение в российскую экономику иностранных капиталов, и пассивный платежный баланс страны в целом. «Ежегодные возрастающие платежи за границу в счет задолженности и в виде процентов по займам, расходы богатых путешественников за рубежом, прибыли по иностранным инвестициям в России могли в тот период покрываться государством только при условии превышения экспорта над импортом, новых займов, либо и тех, и других, вместе взятых,» — считает исследователь русской дореволюционной финансовой системы А.П. Погребинский.

В 1900-1915 гг. иностранный капитал составлял около 50% всего капитала российской промышленности. Доля иностранного капитала в совокупном торгово-промышленном и кредитном капитале возросла с 25% в 1889 г. до 43% в 1914 г., а доля иностранных инвестиций уже за 1909 -1914 гг. составила 55% всех капиталовложений в народное хозяйство. Однако, ни усилившийся приток иностранных капиталов, ни начавшийся с 1909 г. период высоких урожаев не могли компенсировать крайнюю узость внутреннего рынка.

Общие темпы индустриального развития страны в начале XX в. замедлились. Если в конце XIX в. на удвоение суммы промышленного производства потребовалось 10 лет, то теперь такой же результат по сравнению с 1900 г. был достигнут лишь в 1913 г. А темпы роста ведущих отраслей промышленности оказались в 1900-1913 гг. ниже чем в предыдущее десятилетие: продукция машиностроения возросла лишь на 45% (против 270% за 1890-1899 ), производство стали — на 122% (против 620% за 1890 — 1899), а добыча нефти даже сократилась на 20%. Не удалось в предвоенные десятилетия и сократить отставание от стран Запада в производительности труда. Если в 1861 г. чистый национальный продукт на душу населения составлял в России 15% от уровня США, то в 1913 г. — всего 10%. Эти данные полностью опровергают перекочевавший недавно из западной историографии в отечественную науку миф о том, что успешному развитию России по пути модернизации помешали лишь первая мировая война и Октябрьская революция.

Абсолютный объем розничного товарооборота в сопоставимых ценах за 1899-1913 гг. возрос лишь на 22,5%, а в расчете на душу населения даже сократился на 6,6% (См. Табл. 1). О каком расширении внутреннего рынка и вытеснении натурального хозяйства товарным может идти речь, если объем розничной торговли на душу населения не только не возрастал, но и обнаружил тенденцию к сокращению?

По расчетам члена Госсовета В.И. Денисова, весь товарооборот на душу населения в Российской империи в 1900 г. составлял 90 руб., тогда как в Англии – 420 руб., в США – 380 руб., в Германии – 290 руб., во Франции –230 руб.

Таблица 1. Розничный товарооборот Российской империи (без продажи сельхоз продуктов на базарах и продажи кустарями своих изделий).

Составлено по: Дихтяр Г.А Внутренняя торговля в дореволюционной России. М.1960. С.73,77,79.
А жалкие размеры внутреннего рынка тянули вниз и русскую промышленность, которая в 1911 г. по уровню производительности труда и за работной платы стояла ниже американской 1860 г. Энерговооруженность труда в российской промышленности даже в 1914 г. составляла лишь 1,5 лошадиные силы на одного рабочего, тогда как в Германии в 1910 г. 3,9, в Англии в 1908 г. — 3,6, во Франции в 1911 г. — 2,8 л.с.

Высокий же уровень концентрации рабочей силы в русской промышленности (в среднем 331 рабочий на одно предприятие обрабатывающей промышленности, в то время как в Германии, к примеру, — 183), сложился еще в крепостническую эпоху и был скорее свидетельством недостаточно интенсивного промышленного развития. Русским фабрикантам было выгоднее нанять большее число дешевой и бесправной рабочей силы, которую господство помещичьих латифундий и вызванный им земельный голод выталкивали из деревни, чем устанавливать новое оборудование, закупать которое к тому же нужно было, как правило, за границей (около 2/3 всех машин использовавшихся в русской цензовой промышленности были импортными).

Главным источником монопольно высоких прибылей российской буржуазии в ведущих отраслях промышленности (текстильной, металлургической, машиностроительной, военной) вплоть до первой мировой войны оставались предоставляемые по завышенным в несколько раз ценам казенные заказы и подряды. То есть в России начала века мы наблюдаем скорее не сращивание госаппарата с монополиями, установившими свое господство на рынке, а обрастание государственного аппарата и государственной казны паразитическими монополиями средневекового типа. Именно приспособление к абсолютизму и обеспечило господствующие позиции в российском капитале так называемому октябристскому капиталу, то есть капиталу, сформировавшемуся в недрах феодализма и получавшему основную массу прибыли методами первоначального накопления и экстенсивными методами раннекапиталистической эксплуатации.

По расчетам В.А. Мельянцева, структура совокупного производительного капитала России к 1913 г. в основном соответствовала пропорциям раннеиндустриальной Европы (1800 г.): на долю физического капитала приходилось 13%, на долю человеческого «невещественного» (капитализированные расходы на образование, профподготовку, охрану здоровья и текущие затраты на НИОКР)-около 4%. Уровню Западной Европы эпохи становления капитализма (XVII-XVIII вв.) соответствовали и основные показатели социального и экономического развития Российской империи в начале XX в.

Так, грамотность взрослого населения Европейской части России к 1913 г. составляла лишь 33% ( в странах Запада того времени — свыше 90%). Такой уровень грамотности (1/3) Англия, к примеру, достигла в XVII, а Франция — к концу XVIII в. То же можно сказать и об уровне урбанизации общества (накануне первой мировой войны лишь 14-15% населения Российской империи жило в городах, тогда как в Западной Европе – 40 — 42%) и даже о количестве коммерческих банков, число которых в России лишь к 1914 г. достигло 50, в то время как в странах Западной Европы их насчитывалось уже сотни, а в США – тысячи. В одном Париже к 1789 г. было уже 66 банков.


Вплоть до первой мировой войны в России господствовал и традиционный тип сознания и традиционный тип воспроизводства населения. По данным Н.А. Рубакина, в 1905 г. из каждой тысячи родившихся граждан империи 272 умирало в возрасте до одного года.[39] Справочник, подготовленный накануне войны статистическим отделом совета съездов представителей промышленности и торговли, определяет коэффициент младенческой смертности в России в 289 промилле. Советский демограф А.М. Мерков приводит для 1913 г. цифру 269 умерших до одного года на 1000 родившихся.

Сейчас мы говорим, что Белоруссия потеряла в годы Великой Отечественной каждого четвертого своего жителя, Украина — каждого пятого. Это -огромные потери. Согласно составленным в начале века таблицам смертности, в «золотой век» российского самодержавия каждый четвертый, родившийся в Европейской части империи умирал в возрасте до одного года, а каждый второй – до 25 лет. И это считалось нормальным, естественным. «Бог дал — бог взял», — говорили крестьяне.

В странах Западной Европы средний коэффициент младенческой смертности уже в 1800 г. составлял лишь 210 на 1000 родившихся, а к 1913г. был снижен до 130. А характерная для Европейской России в начале XX в. средняя продолжительность жизни — 33 года, была свойственна населению Франции как раз в эпоху Великой Французской революции в конце XVIII в.

Однако, если в XVII-XVIII вв. такие показатели социально-экономического развития и были передовыми, то в начале XX в. они означали принадлежность к отсталым полуколониальным странам с реальной перспективой перехода в разряд колониальной периферии капиталистической мир — системы. К 1913 г. по уровню образованности населения Россия уже отставала от Китая (среднее число лет обучения в России-1,1, в Китае-1,2), средняя продолжительность жизни была уже ниже, чем в Бразилии (36 лет),[44] а уровень детской смертности-уже выше, чем в Индии (205 промилле).

Последние два десятилетия перед революцией царизм поддерживал свое существование уже в основном за счет иностранных займов ( в среднем занимая около 200 млн. руб. в год). В результате внешний долг России достиг к 1914 г. суммы в 4,2 млрд. руб. (или 35% ВНП), а ежегодные платежи по займам, заключенным за границей, достигли 300 млн. руб.

«Мы уподобляемся тому «хозяину», который, получая ежегодные убытки, покрывает их займами, не имея никакой надежды сделать свое хозяйство прибыльным. Для такого хозяйства банкротство неизбежно», — писал тогда известный буржуазный экономист П.П. Мигулин.

Используя финансовую зависимость самодержавия, некоторые западные державы уже в предвоенный период перешли к прямому финансовому давлению на Россию. Так, свое участие в 5%-ном займе 1906 г. лондонский банкирский дом «Братья Беринг и КО» обусловил тем, что Россия «перестанет быть враждебной Англии». Вскоре после этого было заключено англо-русское соглашение 1907 г. Предоставляя кредит 1914 г., Франция потребовала ускорения постройки железных дорог к западным границам России и увеличения численности ее постоянной армии. Финансовая зависимость России сыграла не последнюю роль в вовлечении ее в первую мировую войну. За продление своего существования царизм фактически расплачивался единственным, что у него было в избытке, — пушечным мясом, которое он исправно поставлял своим кредиторам как на Восточный, так и на Западный (Русский экспедиционный корпус во Франции) фронты первой мировой.

К 1917 г. Российская империя была отсталой аграрной страной, только вступившей на путь модернизации. Успешное продвижение по этому пути было невозможно без устранения феодальных препятствий: феодальной системы землевладения (помещичьих латифундий) и феодальной политической надстройки (самодержавия). Именно эти препятствия обусловили преобладание в народном хозяйстве феодальных или полуфеодальных отношений. Несмотря на наличие развитого капиталистического уклада с организованным и сознательным пролетариатом, в экономике страны в целом не был завершен процесс отделения непосредственных производителей от средств производства, господствовали различные формы внеэкономического принуждения.

Критики моей книги из «Лотта коммуниста», обвиняя меня в незнании и неуважении к ленинским работам о развитии капитализма в России, приводят замечательную цитату из работы В.И. Ленина

«Империализм как высшая стадия развития капитализма», полностью подтверждающую наши выводы: «В России капиталистический империализм новейшего типа вполне показал себя в политике царизма по отношению к Персии, Маньчжурии, Монголии, но вообще в России преобладает военный и феодальный империализм (выделено нами. – А.З.)…Возможность угнетать и грабить чужие народы укрепляет экономический застой, ибо вместо развития производительных сил источником доходов является нередко полуфеодальная эксплуатация «инородцев»».

Напомним, что собственно великороссы составляли по переписи 1897 г. лишь 43 % всего населения Российской империи.

«Но помимо всего прочего условия мирового рынка ставят перед Россией одно из двух: либо быть раздавленной конкурентами, у которых капитализм идет вперед иным темпом и на действительно широкой основе, либо избавиться от всех остатков крепостничества».

Таким образом, в экономике России сложились все предпосылки для буржуазной, но никак не социалистической революции. И в этом отношении меньшевики и оппортунисты II Интернационала были правы. Но из правильных посылок они делали неправильный вывод: руководить русской революцией должна буржуазия. Однако, отмеченные выше особенности русской буржуазии, ее спаянность с абсолютизмом, еще более укрепившаяся в совместной борьбе против пролетариата, воспитали у русских капиталистов настолько верноподданнические чувства к самодержавию, что в России возникла парадоксальная ситуация: «Победа буржуазной революции у нас невозможна как победа буржуазии… Эта особенность не устраняет буржуазного характера революции… Эта особенность обусловливает лишь контрреволюционный характер нашей буржуазии и необходимость диктатуры пролетариата и крестьянства для победы в такой революции».

«Выдающаяся революционная роль» крестьянства, отмечал В.И. Ленин, сближает русскую революцию с «великими буржуазными революциями старых времен», однако, в отличие от Германии XVI в., Англии XVII в., Франции XVIII в., гегемоном Великой русской революции мог выступить только промышленный пролетариат. Победа буржуазной революции, победа буржуазного способа производства в России была возможна лишь как победа рабочих и крестьянских Советов.

ОТЧЕТ ОБ ИМПЕРАТОРСКОЙ ОХОТЕ. 1902 г. (за один лишь год)

ВСЕГО УБИТО:

Медведей — 6

Барсуков — 48

Волков — 20

Хорьков — 263

Лисиц -140

Белок — 640

Русаков — 341

Беляков — 1568

Кроликов — 3

Бродячих собак — 899

Кошек — 1322

Фазанов — 228

Ястребов — 1255

Глухарей — 52

Сов — 273

Тетеревей — 133

Соек — 775

Рябчиков — 22



Из дневника тирана:

Поохотился на ворон до обеда.

Сделал хорошую прогулку с Мишей, убил ворону

Гулял долго, убил ворону

Гулял и катался в «Гатчинке». Убил ворону.

Гулял, убил ворону

Гулял долго и убил 2-х ворон.

Долго гулял и убил 2-х ворон.

Катал Аликс в парке; Татьяна гуляла с нами. Убил 2-х ворон.

Ездил на велосипеде и убил 2-х ворон; вчера одну.

Долго гулял, убил три вороны.

я продолжал прогулку и убил пять ворон.

Гулял и убил ворону.

Охота была весьма удачная — всего убито 879 штук. Мною: 115 — 21 куропатка, 91 фазан, беляк и 2 кролика.

Охота была в том же фазаннике и вышла очень удачною. Всего убито: 489. Мною: 96 — 81 фазан и 14 куропаток и беляк.

Всего убито: 490 штук. Мною: 10 тетеревен, рябчик, куропатка, 2 русака и 45 беляков, вальдшнеп, всего — 60.

Всего убито: 210 штук. Мною: 11 тетеревеи, с[ерая] куропатка, вальдшнеп, рябчик, 3 русака и 10 беляков; всего 27.

Всего убито: 670 штук. Мною: 4 фазана, 2 тетерева, 9 сер. куропаток, 7 русаков и 25 беляков — итого: 47 штук.

Убил 144 фазана; всего убито: 522. фазанов 506, зайцев 16.

За 1905 год:

Гулял с Дмитрием в последний раз. Убил кошку.

Погулял еще и убил трех ворон.

Гулял и убил ворону.

Гулял и убил 4 вороны.

Гулял, убил двух ворон.

Ездил на велосипеде и убил 2 ворон.

Убил ворону.

Облава вышла веселая и удачная. Всего было убито 326 штук, из них пера {*6 Имеются в виду пернатые.} 81. Мною: 1 фазанка, 1 глухарка, 12 тетеревей, 2 вальдшнепов, 3 сер. куропатки, 4 русака и 12 беляков — всего — 35 штук.

отправился на Бабигонскую охоту. Приняли участие: д. Владимир, Николаша и Петя. Я убил 64 утки. Всего около 200.

Участвовали: д. Владимир, д. Алексей, Николаша и Петя. Всего убито 84 утки; мною 18.


3 февраля 1892 г. в Российской империи были приняты «Правила об охоте». Статья 19 указывала: «Истреблять хищных зверей и птиц, птенцов их и гнезда, а также убивать на полях и в лесах бродячих кошек и собак дозволяется в течение всего года, всякими способами, кроме отравы. Начальникам губерний и областей предоставляется дозволять употребление отравы для истребления хищных зверей в виде общей меры или выдавать на то разрешения отдельным лицам и обществам охотников».

Источник.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Введите капчу. *